|
|
|
Часть 1: Консциентальные войны ВЛАСТЬ ИДЕЙ И ИДЕЯ ВЛАСТИ должен состояться" В ярком феномене мировой культуры, который называется "Парижская интеллигенция", Режи Дебре с полным правом занимает одно из самых видных мест. Типичный французский левый интеллектуал, он удивительно похож на русского интеллигента, привыкшего проверять идеи на личном опыте. Сподвижник Че Гевары по его боливийской эпопее, приговоренный за это к смертной казни, от которой его спасло личное вмешательство генерала де Голля, советник президента Миттерана по международным проблемам в начале 80-х годов, Режи Дебре испытал на себе три главных соблазна любого настоящего интеллигента - Революции, Власти и Творчества. Переживший и изживший марксизм как часть собственной судьбы, познавший опьяняющий запах и тщету власти, Дебре в последние годы почти полностью отошел от политики и выбрал творчество. Запершись в небольшой квартире на улице Одеон в самом центре Латинского квартала, где весной 1968 года бушевала студенческая революция (он был одним из ее идейных суфлеров), Дебре вместо злободневных политических памфлетов и романов вроде "Дневника мелкого буржуа между двух огней и четырех стен", "Революции в революции" или "Открытого письма коммунистам и некоторым другим" стал издавать почти каждый год по фундаментальному труду философско-политических штудий - "Писец", "Генезис политики", "Власть интеллектуалов во Франции", "Критика политического разума", "Государство-искуситель" и т.д. В последнее время предметом его изощренного анализа, проникающего в самые потаенные уголки коллективного существования людей, стали неизведанные технологии господства над умами людей. В книгах "Курс общей медиологии" и "Медиологические манифесты" исследуется, как мастера власти препарируют мнение народа, как идеи превращаются во власть, а власть вживляет свои императивы в умы и чувства людей.
- Позволю себе начать разговор с цитаты из Ницше: "Велик тот, кто дал направление". Не хочу вам льстить, но мне кажется, что вы действительно сумели открыть совершенно новую область человеческого мира. Более того, сумели даже изобрести свой, особенный язык, категориальный аппарат новой отрасли знания - медиологии. Вам удалось обнаружить доселе неизведанные взаимозависимости между идеями и властью, между общественным мнением и политической борьбой... - Вплоть до последнего времени было не ясно, из чего проистекает эффективность символов, в чем состоит сила слов и воздействия образов. Было не понятно, как умы двигают умами... словом, жестом, текстом, электронным изображением? Именно медиология занимается тем, как идея превращается в материальную силу. Она изучает способ действия идей, собственно технику их функционирования. И таким образом позволяет по-новому периодизировать социальную историю в зависимости от способа передачи информации: устный, письменный, печатный и сегодня - электронный. Поэтому я определил бы медиологию как особый способ включения техники в поле идеологий. Иначе говоря, нужно изучать систему господства в зависимости от техники передачи информации (например, телеграф или видеосфера), которая неизбежно модифицирует весь способ мышления, способ политического управления, способ функционирования общественного мнения. Речь идет об изучении своего рода "черного ящика", на входе которого - звуки, слова, картины, тексты, на выходе - законы, институты, новые полиции. Я полагаю, что таким образом можно пролить дополнительный свет на прошлое европейских обществ. Например, размышление над кризисом Возрождения в XVI веке дает основание провести параллель с кризисом XX века. Так, переход к книгопечатанию и переход к аудио-видеосредствам мне кажется двумя абсолютно фундаментальными кризисами человеческого духа. Существовало много мыслителей, которые работали в данной области, и я здесь не первый. Сразу приходит на память канадец Маклюэн. Но были и другие историки и философы. Я пытаюсь систематизировать этот интеллектуальный фонд. - В ваших книгах описываются конкретные факты, механизмы того, как идеи становятся властью, как из семинарии рождается школа, как Просвещение воплотилось в Революцию, как Манифест становится Партией, как Евангелие воплощается в Церковь. - Рождение христианства или зарождение марксизма в XX веке - вот исследовательский материал для медиолога. Например, как из того, что неизвестный немецкий философ положил на бумагу некую систему идей, 50-80 лет спустя получается режим коммунизма. Или лучше: как кто-то вроде целителя или пророка начинает проповедовать в Назарете, и через какое-то время наступает крушение Римской империи. Как это происходит, как из старого рождается новое, люди пытались понять через метафоры. Например, говорят о словах, которые потрясли мир (вспомним книгу Джона Рида). Но сами слова не трогают никого, сами по себе они не имеют силы. По сути, в этой сфере существовала своего рода магия. Так, говорят даже о падении идей, но идеи не падают на землю - это не яблоки, это не очки, слетевшие с носа. Другими словами, речь идет о том, чтобы понять, как взаимозависят материальный мир и мир идей. Это, я полагаю, есть некое другое определение самого мышления, основанное на понятиях "приспособления", "сети", "механизма". Короче говоря, речь идет о реорганизации истории идей. - Чтобы идея, говоря вашим языком, превращалась в институт, например, во власть, школу и т.д., необходим медиатор, который идет вслед за пророком. Другими словами, каждому Марксу нужен свой Ленин... - Да, как Иисусу нужен апостол Павел, Фрейду - Лакан и т.д. После пророка идет стратег. Медиатор заменяет благовеста - апостолы, епископы... Короче, возникает организация. Я полагаю, что мыслить - значит организовывать. Основать идейное движение - это, прежде всего, основать организацию, способную иерархично, строго по правилам передавать четкую информацию. Причем "медиация" определяет природу "послания", имеет место примат отношения над сущностью. - И этих людей и эти организации вы называете медиократией? - Медиократия - это состояние общества, управляемого посредством распространения информации. Это обозначает, по моей терминологии, также слой держателей средств производства общественного мнения. Сегодня общественное мнение можно производить индустриальным способом. Конечно же, я бы не сказал, что это простое производство. Недостаточно передать идею красного цвета, чтобы был воспринят тот же цвет. Он вполне может быть фиолетовый, или желтый, или зеленый, поскольку существует вполне автономная система восприятия. Однако мы вошли в новый период истории человечества, начавшийся с неких вещей, которых Маркс вовсе не предвидел. Речь идет о духовной или интеллектуальной технологии. Для Маркса техника существовала только в материальном производстве. Маркс не понял, что самостоятельный прогресс или, скорее, эволюция существуют также в культуре, я бы сказал, в надстройке. Иначе говоря, идеи имеют также техническое воплощение. Для меня Маркс не был полностью материалистом: он видел материальное в экономическом производстве, но материальное существует и в культуре. - Возможно, каждой эпохе соответствует свое соотношение между материализмом и идеализмом. (Возможно, сама дихотомия "идеализм-материализм" сегодня становится ложной). В конце XX века очевидно, что идеальные факторы нередко играют решающую роль в истории в сравнении с материальными. Пожалуй, можно говорить о некоем творческом посрамлении материализма идеализмом. В этом смысле вы утверждаете, что Маркс превзойден, потому что он как экономист-материалист делает упор на экономике? - Думаю, марксизм и либерализм представляют собой две фазы в развитии сугубо экономической иллюзии, согласно которой экономика управляет миром... - Я хотел бы вас перебить и заступиться за Маркса. Это эпигоны так препарировали его мысль, будто экономика детерминирует все общественные явления. На самом деле, суть марксизма в другом. Он никогда не утверждал, что все определяет экономика. Он лишь доказывал, что общество состоит из различных сфер и пластов и что оно складывается воедино, существует как целое благодаря экономике, производству. Кстати, это фундаментальное для марксизма понятие целостности первым осознал Лукач. - Я соглашусь с вами лишь частично. Конечно, концепция целостности Лукача ближе к сути марксизма. Но в главном Маркс заблуждался. Общество существует как целое, люди живут вместе не потому, что заняты вместе производством, а потому, что у них общая культура. Я считаю, что миром управляют идеи, культура. И в ней нужно выделить религию, традиции, коллективную память, языки, а также менталитет. - Моральные ценности, знание. - Знание, конечно, стало политической силой. Но весь этот символический мир еще мало известен. Мир материального производства знают достаточно хорошо: услуги, продукты... Но очень плохо известен мир обращения ценностей, идей и представлений. А сегодня этот мир во многом определяющий. - Вплоть до последней эпохи в истории человечества существовали два типа общества: первый тип, базирующийся на собственности (классический капитализм, например), и второй тип - базирующийся на власти, как СССР, восточные деспотии. Сегодня мы находимся прямо на краю новой цивилизации, основанной на знании, культурных ценностях. Иначе говоря, сегодня меняется сама парадигма структурирования общества. - Да, я согласен с вами. При этом мы перешли от пирамидального мира организации власти к миру разветвленному, сетевому, то есть мы перешли от вертикального, централизованного, авторитарного мира к миру децентрализованному, распыленному, кубообразному. И в этом мире все равно стоит вопрос о собственности и власти, потому что существуют, например, собственность на средства производства общественного мнения. Но при этом государственный переворот, совершенный Берлускони через средства массовой информации, является доказательством того, что необходимо политически трактовать феномен коммуникаций. Таким образом, верно, что мы покинули классический мир государства. - Мне кажется, что вы пошли еще дальше, чем Альтюссер, который говорил об идеологических аппаратах, через которые государство реализует свое господство: школа, семья, профсоюзы, церковь и т.д. Вы говорите о медиологических аппаратах государства. Меня как русского это особенно интересует, потому что в России, пожалуй, больше даже, чем в Италии, справедлива мысль: кто имеет ТВ - имеет власть. Более того, если какое-либо политическое движение не было показано по ТВ, оно как бы вообще не существует. - Это новый феномен последних 20 лет: кто не мелькает на ТВ, тот не имеет социального существования, что ужасно для интеллигентов, производителей текстов и слов (смеется). Телевидение - самый главный рычаг власти правителей и их главная забота. ТВ создает новое глобальное пространство-время: то, что локально, моментально становится общемировым. Время становится как бы косвенным: важно не то, когда событие произошло, а когда оно было показано и воспринято. Этим я хочу сказать, что вопреки утверждениям позитивистов больше не существует самих по себе фактов, а существуют представляемые факты: то, что ценится больше всего, - образ, представление. - Мне порой кажется, что власть "телезнаков" в России абсолютна. Миллионы русских людей способны, забросив все дела, затаив дыхание, месяцами следить за какой-нибудь латиноамериканской телеисторией. Происходит поистине удивительное явление: телегерои (или телеведущие) становятся близкими, родными людьми для этих миллионов. Столь близкое соучастие в других судьбах, сопереживание на протяжении месяцев другой жизни придают некий смысл жизни собственной, часто лишенной за пределами телевремени глубокого и яркого содержания. Более того, телевизор становится доминирующим средством связи с массой других людей, тем самым создавая как бы эффект преодоления социального одиночества. В сущности, телевидение стало "опиумом народа". И реальность, которая возникает от воскурения этого "опиума", еще более реальна, чем реальность, так сказать, физическая. При этом эта реальность в любом случае не является беспристрастной. Эта реальность очень эгоистична... - Больше не существует старого материалистического, ленинского определения реальности. Реальность производится с помощью техники, неких технических аппаратов. Так, реальное телевизионного общества не совпадает с реальным графического общества. Поэтому я утверждаю, что реальность - это продукт, так сказать, результат технической деятельности человека, а не существующая сама по себе субстанция. Таким образом, медиология - это своего рода школа релятивизма, но при этом ее не надо смешивать со школой цинизма. - В телефонном разговоре вы сказали, что не занимаетесь политикой. Но то, о чем вы пишете, является своего рода политикой, потому что вы раскрываете механизм использования средств массовой информации в политических интересах. - Нужно переиначить один из тезисов Маркса о Фейербахе. Он говорил, что философы должны сначала изменить мир, а потом его интерпретировать. Сейчас, больше чем когда бы то ни было, надо говорить о том, как объяснить то, как изменить мир. Мы занимаемся слепой политикой, то есть опасной и стерильной. Я был советником президента Французской Республики Франсуа Миттерана в течение почти пяти лет, пока не обнаружил, что главное происходит не в сфере собственно политики, а в сфере техники, в частности, техники изображения, идей и звука. - Это в корне меняет сегодня роль интеллигенции. Изначально ее роль состояла в понимании, в критической оценке реальности, во вскрытии ее интимной, если так можно сказать, связи с властью и угнетением. В России изначально быть интеллигентом - это идти против власти. Феномен интеллигенции вообще может быть понят, если его рассматривать в контексте власти. Интеллигент - это тот, кто осознал репрессивную реальность, порождаемую властью. Но не просто осознал, но и восстал духовно против нее или, по крайней мере, поставил себя в оппозицию к ней. При этом власть - самый мощный соблазн для интеллигента. Когда же интеллигент становится членом правительства, он перестает быть интеллигентом, ибо подчиняется тотальной логике власти. Он утрачивает эту сущностную для него способность к критической оценке реальности и себя, ибо власть императивна и не терпит рефлексий. Сегодня благодаря внедрению в СМИ интеллигенция располагает колоссальной властью, властью над умами, но сама при этом становится заложницей этой власти. - Да, это так, Франсуа Миттеран пытался наладить контакт между властью и интеллигенцией, так сказать, навести мост. Но этот мост рухнул еще несколько лет назад. Во Франции в правительстве больше нет интеллигентов. И, в свою очередь, интеллигенция, вы правы, пытается захватить власть через собственные институты. Мы во Франции тоже переживаем аналогичный кризис, может быть, не такой жесткий, как у вас. Мы находимся на корабле, где каюты первого класса отведены предпринимателям и финансистам, а также мастерам средств массовой информации, второй - интеллигентам, третий - рабочим. Мы, интеллигенты, отнюдь не в первом классе (смех). - В своей книге "Империи против Европы" вы были одним из первых на Западе, кто предсказал крах Советского Союза. - Да, потому что СССР, как мне кажется, утратил конкурентоспособность в области производства символов. Дело в том, что СССР перестал производить в достаточном количестве и качестве песни, фильмы, музыки, звезд кино, моды... И, таким образом, утратил способность формировать символическое воображение людей. - Что прямо противоположно первым годам большевистской революции? - В 20-х годах почти все мировое воображаемое обусловливалось революцией. Вся большевистская агитация, пропаганда была необыкновенно динамичной. Вспомним Эйзенштейна, Маяковского. - Даже политическая практика большевиков была чрезвычайно символичной. - Мне кажется, что Америка выиграла соревнование с СССР именно на этой почве, не увеличивая ни производства ракет, ни численности дивизий. Советские руководители не поняли, что изменилась сама природа отношений силы и могущества. Грубо говоря, танковая дивизия не может конкурировать с рок-н-роллом. Последний - сильнее. Политики СССР этого не поняли, потому что Маркс этого не понимал. Маркс полагал идеологию отражением базиса. Что не совсем так. Идеология - это созидательная и динамичная сила. Люди живут в состоянии мечты, а чтобы они могли мечтать, им необходимы фильмы, песни, музыка и т.д., короче говоря, им нужны элементы культуры, которые СССР больше не создавал. И еще в 1984 году я писал, что с коммунизмом покончено и СССР развалится. Дело в том, что я понимал, что материальные силы СССР представляют собой материальные силы XIX века. - Времен индустриальной революции? - Да, времен первой, а не третьей, компьютерной. Следовательно, было ясно, что с СССР вскоре будет покончено. - Таким образом, сегодня в этом смысле модернизация России состоит в том, чтобы найти силы для производства "символического", новых идей, образов, культурных движений? - Восстановление России необходимо для мирового равновесия. Единственная империя - это катастрофа для народов. Это как раз нынешняя ситуация, когда США диктуют свою волю миру. Миру навязывается американская идентичность, культура, знаки, символы. Возникающее единое мировое пространство - американизировано. Поэтому мондиализм представляет собой в сути своей американизацию. И не случайно прогресс мондиализма и кризис интернационализма тесно связаны, как реакция на мондиализм - сопротивление, всплеск, взрыв идентичности разных частей мира. - К тому же однородность мира формируется на базе рыночной рациональности, а не объединяющей коллективной идентичности. - Для меня важнейший вопрос состоит в том, есть ли этому альтернатива? Лично я вижу свою борьбу в том, чтобы планета не превратилась в гигантский супермаркет, чтобы сохранились в этом океане рынка острова государств, культур, образований, неподвластные законам спроса и предложения. Эта борьба в сути своей антикапиталистична. Хотя развитие всего последнего столетия показывает, что альтернативы рынку нет. - До последнего времени таким последним островом в мировом океане рынка была Россия. И ее маркетингизация встречает упорное, отчаянное сопротивление. Суть этого сопротивления проистекает не из нашей технической отсталости, а из-за неких коллективистских основ нашего внутреннего мира. Как раз там, где коллективистский дух нации соединялся с техникой, Россия вырывалась в авангард человечества. Например, в освоении космоса или гонке вооружений Россия одерживала блестящие победы, потому что эти сферы научно-технического прогресса были делом всей нации, выражали ее коллективистский дух. Сегодня мы как нация мучительно ищем свой успешный синтез между "рынком" и национальной (азиатско-коллективистской "скопной") психологией, как это сделали Япония, Тайвань или Южная Корея. Да и им понадобились десятилетия иностранной оккупации и диктатуры для этого. - Я считаю, что цель России - это возродиться меняясь, а не возвращаясь к архаическим, националистическим формам идеологии и режима. Проблема России - остаться русскими, одновременно прыгнув в XXI век. Я надеюсь, что союз между русским обществом и новыми индустриальными технологиями состоится. Если же это не произойдет - это будет конец России: она станет американизированной или же вернется в прошлое с его страшными фашистскими формами, которые вновь изолируют Россию от мирового сообщества. Ситуация непростая, и вы меня уже склонили к худшему. - Вы исторический пессимист? - Я активный пессимист, если можно так сказать - трагический. Считаю, что оптимизм спровоцировал большое количество катастроф. Оптимизм не позволил предотвратить великое множество исторических трагедий и усыпил волю. Я пессимист - чтобы пробудить волю.
Примечания Перепечатано с небольшими сокращениями из "Независимой газеты" (25.04.95). [В текст] |
|
E-mail: metuniv@dataforce.net |